aneitis (aneitis) wrote in sherlock_series,
aneitis
aneitis
sherlock_series

Category:

Гамлет как венец творения

Эту постановку почему-то принято упрекать за кинематографичность - хотя я не вижу в этом ничего плохого, коль скоро это не наносит ущерба её театральности: она, заимствуя выражение одного критика, "парит между обоими мирами", гармонично существуя в обеих ипостасях.
Парадокс в том, что в претензиях самих защитников театра неожиданно обнаруживаются как следы влияния кинематографических шаблонов, так и непонимание театральных условностей.

Особенно это проявляется в критике образов Клавдия и Призрака.



Многие были разочарованы, что вместо голливудского демонического злодея им показали почти заурядного преступника, решившегося на убийство из обычных мотивов: зависть, корысть, честолюбие, стремление к власти. То есть именно такого Клавдия, какой он и есть у Шекспира - "заплесневелый колос", как характеризует его Гамлет: посредственный, трусоватый, непривлекательный, ничем не выдающийся, всю жизнь прозябавший в тени царственного брата. Он вовсе не воплощение абсолютного зла - всего лишь нравственно ущербный человек, решивший, что он "не тварь дрожащая, а право имеет" отвоевать себе место под солнцем. Ему просто не повезло родиться вторым, и все дары судьбы достались брату, а он всего лишь хочет исправить эту несправедливость. Ведь король действительно мог случайно погибнуть от укуса змеи, так почему бы ему не выступить в роли этой змеи и не занять его место.

И Клавдий старается это сделать: утешает вдову, обласкивает придворных, решает государственные дела. Он даже искренне хочет заменить Гамлету убитого им отца - подтверждает его наследственные права и обещает свою любовь и заботу. С его точки зрения, Гамлет почти ничего не потерял - все отцы рано или поздно умирают, а принц как был наследником, ожидающим своей очереди на престол, так им и остался, поэтому ему не о чем так уж горевать.

Характер Клавдия раскрывается уже в первой сцене. Он произносит свою напыщенную самодовольную речь занудным тоном ментора, расхаживающего по классу, упиваясь сознанием превосходства своего положения над окружающими. Он в эйфории от того, чего только что достиг: всё задуманное прошло как нельзя более гладко, трон принадлежит ему, Гертруда полностью ему доверяет, двор безропотно поддержал его притязания, рядом суетится услужливый Полоний, уже ставший его правой рукой. Даже поползновения Фортинбраса пришлись ему только на руку: угроза вторжения помогла ускорить брак с овдовевшей королевой и занять опустевший престол без долгих разбирательств. Судьба во всём ему благоволит, подтверждая его правоту.

Лишь одно омрачает его торжество - неожиданно строптивый Гамлет. Клавдий препятствует его отъезду из страны, боясь, что тот по примеру Фортинбраса может затеять какую-нибудь авантюру по захвату власти - уж ему ли не знать, какие стремления обуревают ближайших к трону. Его чутьё говорит, что принц опасен, и он решает держать его во дворце под присмотром, а тут уж всеми средствами с помощью Гертруды расположить его к себе. Это было катастрофической ошибкой. Будь Клавдий умён, сумей он понять характер племянника, он постарался бы сплавить его в Виттенберг как можно скорее. Его возвращение в университет было единственным шансом Клавдия на спокойную жизнь - Гамлет ему не по зубам.

И он очень быстро в этом убеждается. Его ни на минуту не обманывает притворное "безумие" Гамлета, а после скандального спектакля он понимает, что принцу слишком многое известно, и это открытый вызов. Клавдий разозлён и напуган, он видит непрочность своего положения. Несмотря на подобострастие Розенкранца и Гильденстерна, он не решается им приказывать: изложив план отправки принца в Англию, он хочет узнать их мнение (чего нет у Шекспира), и лишь убедившись в их полном согласии и лояльности, просит их немедленно приступить к делу.

Для него наступает момент откровения. Гамлет, как никто, обладает умением "обращать глаза зрачками в душу". Только теперь Клавдий до конца осознаёт, на что себя обрёк. Мерзость совершённого ужасает его, разбуженная совесть восстаёт против нового преступления. Он колеблется: ведь он надеялся добрыми делами загладить свой грех, неужели для него невозможно прощение? Но раскаяться - значит отказаться от всего, о чём он мечтал, к чему стремился и чего достиг, ради чего он пошёл на страшное преступление. Он понимает, что не может сделать этого, стало быть, для него нет пути назад. Когда он узнаёт, что Гамлет готов пойти на убийство, его страх и ярость достигают апогея, и мы наконец видим перед собой злодея - не того, кем он был, а того, кем он становится. Гнойник взрывается, и Эльсинор затопляют грязь и пепел.



Как ни странно, эта совершенно очевидная метафора поставила в тупик многих опытных театралов, которые приняли её то ли за последствия нападения Фортинбраса (которого не было), то ли за аллюзию на мировые войны - видимо, из-за сходства формы датского и норвежского войск (намеренно неразличимых) - и задавались вопросом, почему никто в Эльсиноре не только не пытается навести во дворце порядок, но даже как будто не замечает разрушений. Но ни Фортинбрас, ни война тут ни при чём - это зримое воплощение той "гнили в Датском королевстве", которая вышла наружу к концу первого действия.

Ещё одним камнем преткновения стал Призрак. Некоторые почему-то решили, будто то, что явилось Гамлету, и есть его отец, и недоумевали, а то и язвили, что Гертруду можно понять - Клавдий-то, при всей его неприглядности, всё же поприятней будет. Каким-то образом от них ускользнул тот факт, что в пьесе нет короля Гамлета (зато на сцене мы можем видеть его портрет, на который указывает принц при разговоре с королевой и который даёт представление о его прижизненном облике - чего, видимо, недоумевающие тоже не заметили).

Между тем символизм этого образа вполне прозрачен, и лишь романтические иллюзии позапрошлого века, в которых призраки умерших величественно расхаживают в дымящихся доспехах и вещают гулким "загробным" голосом, приятно пугая ребёнка в душе зрителя, мешают понять куда более пугающую природу того, что мы видим. Как сказал один критик, "это беспощадная интерпретация с твёрдым осознанием смертности, которая не делает ни себе, ни своей аудитории никаких одолжений": вопреки утешительному киношному мифу то, что остаётся от человека после смерти, не в силах сохранить его прижизненную форму, и потрясённому Гамлету может явиться только призрак разлагающегося трупа его отца.



Он приходит в буквальном смысле из могилы (куда потом и возвращается прямо на наших глазах): покрытый могильной глиной мундир, "мерзостные струпья, облепившие всё тело мгновенною коростой", заострившиеся черты, уже теряющие индивидуальность - зато придающие ему сходство с Могильщиком, служителем смерти, который один только и может опознать черепа, неразличимые для живых. И Гамлет, едва оправившись от шока, вполне осознаёт, что это уже не его отец, и даже не душа его отца - это то, что осталось от тела и души того, кто ещё недавно был его отцом. Если не вообще "обман какой-то" - что было бы куда предпочтительней, ибо открывшаяся правда оказалась чудовищней любого обмана.

В оригинале эта нетождественность призрака тому человеку, которым он был при жизни, чётко передаётся местоимением: о нём говорят не he - "он", а it - "оно", "это". У англичан вообще развита культура общения с призраками )
(Должна сказать, что это непонимание природы Призрака отца Гамлета встречалось мне исключительно в русских отзывах - в англоязычных только один критик обиделся, что его недостаточно напугали, а в основном очень прониклись.)
И ещё раз об этом напоминает Могильщик в разговоре с Гамлетом, когда отвечает, что роет могилу не для мужчины и не для женщины, а для той, кто была женщиной, пока не умерла.

Но вернёмся к Клавдию. Во втором действии мы тоже видим уже то, что от него к тому времени осталось - и он становится страшен не меньше Призрака. Он выглядит даже менее живым - его душа омертвела ещё при жизни. У него мёртвые глаза. Из всех чувств у него осталась только холодная злоба, взрывающаяся вспышками гнева, даже страх покинул его: когда у души не остаётся надежды, ей уже нечего бояться. Он думает, что избавился от Гамлета, но его власть всё так же непрочна: кучка бунтовщиков легко врывается во дворец, и никто не собирается защищать Клавдия. Даже в этот момент он не слишком испуган - когда он заговаривает с Лаэртом, готовым выстрелить в него, в голосе нет страха - но тело его подводит. Животный инстинкт заставляет опрокинуться на спину перед вооружённым противником, чтобы умерить его ярость. Клавдий никогда не был бойцом, противостоящим опасности лицом к лицу, его оружие - интриги и подлость.

И даже они уже не могут спасти его. После внезапного возвращения Гамлета, казалось бы, обречённого им на верную гибель, Клавдий понимает, что судьба отвернулась от него. Но выбора нет, и он предпринимает последнюю попытку. Когда умирающий Лаэрт раскрывает его козни, Клавдий остаётся неподвижно стоять с застывшим лицом, и лишь когда Гамлет с отравленной шпагой кидается на него, тот же инстинкт заставляет его всё ещё живое тело броситься на лестницу, где его и настигает окончательная смерть.
Tags: БК: Hamlet, БК: театр
Subscribe

  • Промо-фото 4 сезона

    Выход первого промо-фото 4 сезона сопровождается намёками на то, что этот сезон может стать последним. Статья в Телеграф приводит высказывания…

  • Сетлок в Лондоне 15-16 июня

    15 июня съёмки проходили на верхнем этаже офисного здания Риверсайд Хаус. Фанаты собрались на мосту Саутворк, откуда можно было видеть, что…

  • Сетлок 2-6 мая

    2 мая: съёмки в здании Национального собрания в Кардиффе, где заседает Senedd (Парламент/Сенат в Уэллсе). В этом здании уже были съёмки…

Comments for this post were disabled by the author