aneitis (aneitis) wrote in sherlock_series,
aneitis
aneitis
sherlock_series

Categories:

Гамлет как венец творения

По мнению критика Лилии Шитенбург, главным вопросом этой постановки являлся «Что, если венец творения играет венец творения?»
Ответ, впрочем, был очевиден ещё за год до первого поднятия занавеса, так что авторы многочисленных критических рецензий и зрительских отзывов в основном сосредоточились на вопросах к остальным аспектам спектакля. Касаться их оценок нет смысла - каждый может оценивать то, что видит, на основе собственных впечатлений и критериев, - но вот сами вопросы большей частью вызывали недоумение.



Я, вероятно, типичный представитель той самой широкой публики, на которую, как говорят, и рассчитана эта постановка - редкий, почти случайный посетитель театра, и для меня остаётся загадкой, каким образом от людей, явно имеющих немалый театральный опыт (а то и соответствующее образование) и искушённых в условностях театрального языка, мог ускользнуть смысл вещей, которые кажутся мне вполне ясными.

С "Гамлетом", однако, у меня особый случай. Хотя в театре Барбикан я в первый раз смотрела его в живом исполнении, моё знакомство с ним имеет долгую историю. Впервые я прочитала его в 16 лет, по школьной программе - это было одним из самых сильных литературных потрясений в жизни. Со мной и сейчас та самая книга из родительской библиотеки - потрёпанное издание перевода Пастернака в фиолетовом переплёте, с чудесными иллюстрациями Б. Дехтерева. Потом, время спустя, был, разумеется, фильм со Смоктуновским, другие переводы и другие экранизации. Одно оставалось неизменным - моё воображение целиком занимал главный герой, и можно ли было ожидать, что в случае с Камбербэтчем в титульной роли что-то будет иначе.

Парадоксально, но именно спектакль Линдси Тёрнер стал первой постановкой, которая заставила меня обратить внимание на кого-то ещё, кроме Гамлета. Я впервые заинтересовалась другими персонажами, впервые их увидела и поняла.
Правда, не сразу. Магия присутствия на сцене Гамлета-Кабербэтча затмевала всё - от него невозможно было оторвать глаз, и понадобилась кинотрансляция, которая принудительно сосредоточивает внимание на остальных присутствующих на сцене, чтобы я смогла их полноценно разглядеть (как и якобы подавляющий дизайн, которого я в театре почти и не заметила - было лишь ощущение полностью органичного слияния декораций, костюмов, музыки и действия). Однако общая концепция каждого персонажа сразу показалась ясной, и тут речь только о глубине восприятия и деталях, ускользнувших при первых просмотрах в театре.

Два моих главных открытия - Гертруда и Офелия. Эти женские персонажи всегда были для меня самыми невнятными, слабыми и условными в пьесе. Привычная трактовка Гертруды как легкомысленной вдовы, внезапно воспылавшей страстью к ничтожному Клавдию, потерявшей голову настолько, чтобы презреть все приличия, и в ответ на возмущение Гамлета демонстрирующей полное недоумение "а что я такого сделала?" - этот вариант никогда меня не удовлетворял. Анастасии Хилл пеняют на полное отсутствие у её Гертруды "химии" с Клавдием. Цитата критика из Гардиан: "Вместо Клавдия и Гертруды, связанных, по идее, безрассудной похотью, нам демонстрируют пару супругов с видимым отсутствием интереса друг к другу".
Но ведь идея "безрассудной похоти", ставшая традиционной благодаря многочисленным постановкам, вовсе не очевидна из шекспировского текста. (Отдельное спасибо за отсутствие "эдиповых" намёков любой степени толщины, которые со времён постановки Оливье настолько вошли в моду, что кажутся уже чуть ли не обязательным элементом, и приходилось даже сталкиваться с возмущением, а как же без них-то, ещё одно режиссёрское упущение!)

Эта слабая, растерянная Гертруда, смотрящая в рот Клавдию и явно поющая с его голоса, заставляет задуматься, а что же могло толкнуть достойную женщину, только что овдовевшую, на непристойно поспешный и столь сомнительный брак. За ответом далеко ходить не придётся - его абсолютно точно сформулировал её пронзительно умный сын: "Frailty, thy name is woman!" Для русских зрителей стоит уточнить, что пастернаковский перевод "вероломство" при всей его популярности в данном случае из всех существующих вариантов перевода наиболее далеко отходит от английского значения: frailty - это хрупкость, бренность, непрочность, недолговечность; слабость характера, приводящая к моральной неустойчивости.

Мы ещё не раз увидим, как проявляется слабость Гертруды, её привычное желание избежать тяжёлых, неприятных переживаний, переложить любую ответственность на кого-нибудь ещё. Она отказывается разговаривать с сыном после устроенного им скандального представления: "Пусть с тобой говорят другие", как позже она сначала откажется принять сошедшую с ума Офелию: "Я не хочу говорить с ней".

Но главная проблема не в том, что Гертруда оказалась слабой - она, на её беду, при этом оказалась ещё и королевой. Представьте себе женщину, всю жизнь обласканную могущественным любящим мужем, за которым она как за каменной стеной - и вдруг совершенно внезапно эта стена рухнула. Легко понять её горе, ужас, растерянность - и где же ей искать поддержки, как не у родных. Но её сын и сам сломлен утратой и полностью погружён в своё горе. Зато рядом как нельзя более кстати оказывается брат мужа: с ним и боль общей потери можно разделить - именно разделить, облегчить, а не усугубить, ибо он хотя и опечален смертью царственного брата, но вполне устойчив и благоразумен, - и получить так необходимую поддержку и утешение. У него наготове набор мудростей вроде "То участь всех: все жившее умрёт и сквозь природу в вечность перейдёт", которые, при всей банальности, способны принести облегчение измученной душе, жаждущей этого. Их быстрое сближение в таких обстоятельствах вполне естественно.

А теперь прибавьте сюда неожиданную угрозу нападения на страну - и бедная королева, ещё не успевшая прийти в себя после тяжёлой личной утраты, не осознавшая, как ей теперь жить дальше одной, вдруг обнаруживает себя в роли "наследницы военных рубежей", оказавшейся во главе государства, которому неминуемо грозит война и погружение в хаос. Удивительно ли, что она полностью доверилась Клавдию, уже ставшему её опорой, и тому не составило большого труда убедить её, что единственный выход - их немедленная женитьба во имя спасения страны. Он сильный, уверенный, мудрый, он знает, что делать, он возьмёт на себя все государственные заботы, которые непосильным грузом обрушились на слабые плечи растерянной и совершенно, абсолютно не готовой к этому Гертруды. И всё снова будет хорошо. Почти как раньше...
Её и уговаривать особенно не пришлось, только подать мысль, а там уже она сама себя уговорила закрыть глаза на все приличия, заглушить слабо протестующий голос в своей душе - только бы избавиться от всего этого ужаса, снова обрести твёрдую почву под ногами. Вот и окружающие придворные согласно кивают головами: да, так нужно, это будет хорошо.

Вот только сын... Но он уже взрослый, он должен понять и смириться, как смогла смириться она - отца больше нет, а надо как-то жить дальше, да наконец и подумать о спасении и благе страны. Между матерью и сыном никогда не было особой близости, она не чувствует, не понимает его, она хочет верить Клавдию, убеждающему, что его упорство в горе - просто блажь, недостойная мужчины, походящая чуть ли не на кощунство. Новый король заменил Гертруде покойного мужа, заменит и отца Гамлету, ведь он не только супруг его матери, но и родной дядя, ближайший старший родич. У королевы нет даже собственных слов для утешения сына - она вторит Клавдию, с которым Гамлет и говорить не хочет, а её он послушает.

Она, всю жизнь как плющ обвивавшая сильного и надёжного мужа, не имеющая собственных опор, так цепляется за свою вновь обретённую каменную стену, что не видит, не хочет видеть, что происходит с сыном. Она неотступно следует за новым мужем, стремясь разделять все его заботы, и даже известие о сумасшествии Гамлета, кажется, волнует её куда меньше, чем результат норвежской миссии. Но голос её неспокойной совести на минуту прорывается: когда Клавдий обсуждает с ней любовь Гамлета к Офелии как вероятную причину его помешательства, она вздыхает: "Мне кажется, основа здесь всё та же - смерть его отца и наш поспешный брак". Возможно, к этому моменту у неё уже появляются смутные сомнения в безупречности нового короля, и она ощущает необходимость постоянно быть рядом, чтобы исправлять в нужный момент его оплошности - как ту неловкость, которую он допустил, перепутав Розенкранца и Гильденстерна, и даже не заметил этого.

И только после убийства Полония и душераздирающей сцены в спальне у Гертруды открываются глаза на тот ад, который творится в душе сына, и она наконец вспоминает, что "онажемать" - но вспоминает всей душой и сердцем, и с той минуты это становится её определяющим состоянием. Когда Клавдий, узнав от неё, что Гамлет в припадке безумия убил Полония, первым делом испугается того, что он мог оказаться на месте старика, а потом, схватив Гертруду за руку, притянет её к себе, в гневе рассуждая о том, что теперь ему придётся отвечать и расхлёбывать последствия, она отшатнётся от него и почти вырвет свою руку. Теперь Клавдий называет Гамлета не иначе как "ваш сын" - и она с полной ясностью осознаёт, что он только её сын, от Клавдия, который казался опорой, исходит угроза, и она всё так же одинока и беззащитна, но главное - одинок и беззащитен её сын, и это куда страшнее.

Она больше не думает о себе, и это придаёт ей мужества, которого никто от неё не ожидал, и меньше всего она сама. Когда во дворец в бешенстве врывается Лаэрт, размахивая пистолетом, она всё ещё инстинктивно бросается за спину мужа, но тот хватает её за руку и, кажется, сам стремится прикрыться ею. И в этом месте режиссёр очень выразительно заставляет Клавдия и Гертруду поменяться репликами - у Шекспира:

Лаэрт: Где мой отец?
Король: Мёртв.
Гертруда: Но король здесь ни при чём.
Король: Пусть обо всём расспросит.

У Тёрнер:
Лаэрт: Где мой отец?
Гертруда: Мёртв.
Король: Но я здесь ни при чём.
Гертруда: Пусть обо всём расспросит.

Именно она берёт на себя смелость подтвердить разъярённому Лаэрту слух о смерти его отца (а позже рассказать о смерти сестры) и пытается успокоить дёргающегося от страха Клавдия. Только она думает об Офелии - в то время как страстно горюющий брат забывает о ней, отправляясь вслед за Клавдием, который спешит заговорить Лаэрта и направить его гнев в нужное русло.



Одна она, после страшного озарения, пытается спасти Офелию - когда она, босая, возвращается во дворец, подол и рукава её платья темны от воды. Она рассказывает о гибели Офелии с глубоким неподдельным горем - и когда Лаэрт уходит, король с досадой и гневом бросает ей: "С таким трудом я укротил в нем ярость! Теперь, боюсь, она возникнет вновь" - и зовёт Гертруду за собой, но она отворачивается и уходит в другую сторону, заставляя Клавдия, уже поднимающегося по лестнице, на мгновение застыть от такой неожиданности.

С этого момента их разделение становится очевидным, притворяться уже никому нет смысла. На похоронах Офелии они рядом, но не вместе - их отчуждение почти физически ощутимо. Гертруда в ужасе бросается разнимать сцепившихся Гамлета и Лаэрта - все реплики короля во время этой сцены снова отданы ей, в то время как он сам молча, с холодным удовлетворением наблюдает за происходящим и лишь после ухода Гамлета бросает вслед: "Пригляди за своим сыном, Гертруда".

Во время поединка они сидят уже на максимальном удалении друг от друга, разделённые рядом придворных. На лице Гертруды, когда она смотрит на короля, неприкрытый страх и отвращение, она с тревогой следит за его манипуляциями с жемчужиной. Но теперь мы видим её близость с сыном: она подходит к нему с салфеткой и, несмотря на удивлённый возглас Гамлета, протестующего против такой неуместной заботы, заявляет с полной уверенностью в своём праве так сделать: "Подойди, дай оботру тебе лицо!" - и он снова покоряется.

И наконец, когда Лаэрт и Гамлет обмениваются не слишком опасными с виду, но смертельными ударами, её накрывает последнее озарение. Не успев ещё ничего осознать разумом, она впитывает разлитую в воздухе тревогу и понимает, что происходит что-то ужасное. Время останавливается теперь уже для неё, и пока остальные медленно кружат в безумном танце, она подходит к столу и берёт отравленный кубок. Слишком поздно, она не может спасти сына, но это последняя попытка его защитить, выпить чашу, предназначенную ему. И она точно знает, что не в силах смотреть, как умирает её дитя. На испуганный окрик Клавдия "Гертруда, не пей!" она неожиданно твёрдо отвечает: "Я хочу, государь", - он уже не имеет никакой власти над ней, и её последние слова "Прошу, прости меня!" обращены к сыну.
Tags: БК: Hamlet, БК: театр
Subscribe

  • Прикольный Шекспир

    Сегодня мир отмечает 400 лет со дня смерти Шекспира. Странная фраза, если задуматься. Праздником это не назовёшь - кто же празднует дату смерти?…

  • Shakespeare Live!

    Belfast Telegraph, 10 апреля 2016 23 апреля в Стратфорде-на-Эйвоне состоится юбилейный вечер в рамках Шекспировского фестиваля, посвящённого…

  • Обращение Бенедикта Камбербэтча

    к зрителям, поклонникам, всем, кто голосовал за "Гамлета". Из благодарственной речи во время получения The What’s On Stage Award -…

Comments for this post were disabled by the author

  • Прикольный Шекспир

    Сегодня мир отмечает 400 лет со дня смерти Шекспира. Странная фраза, если задуматься. Праздником это не назовёшь - кто же празднует дату смерти?…

  • Shakespeare Live!

    Belfast Telegraph, 10 апреля 2016 23 апреля в Стратфорде-на-Эйвоне состоится юбилейный вечер в рамках Шекспировского фестиваля, посвящённого…

  • Обращение Бенедикта Камбербэтча

    к зрителям, поклонникам, всем, кто голосовал за "Гамлета". Из благодарственной речи во время получения The What’s On Stage Award -…